Лиза-подлиза

- Обыкновенная советская семья, говорите? - Хозяин прищурился, помолчал. - Да... Рассказать вам, что ли, байку? Из жизни некоего N - одинокого, ушедшего в себя упыря? Байка - пятнадцатилетней давности, свежесть утратила маленько. Рассказать? Ну что ж. Не отличаюсь я особой откровенностью - желанием, знаете, исповедоваться первому встречному... есть у нашего народа такой грешок... Еще Горький писал... Ну да ладно: язык чешется. Показать вам, умникам, что в действительности все не так, как на самом деле? Ну так слушайте.
- Тогда был май - знаете, первые настоящие, буйные дни. Все прет отовсюду, цветет, пахнет, кружит голову. Помню еще - тоска, острая, терпкая такая: все - парами, под ручку, а мне - вроде и нельзя, вроде бы и не с кем разделить весну. Я был дядя порядочный уже, но...
Рассказчик вздохнул.
- В общем - ладно: не важно, что там да почему - до нашей эры... И - еду я в автобусе. Сзади, на боковой лавке. Камчатка.
День, хорошо помню, будний был. Вторник, собственно. У меня - выходной: брожу по городу, как лунатик, а люди - пашут, трудятся... но все равно: лица свежие у всех, весенние. Праздник чувствуется: в воздухе, во взглядах... Дождь еще тогда прошел такой - теплый, парной...
И - напротив меня сели трое. Товарищ в галстуке, интеллигентный такой, и две девушки. Они со мной садились все, на той же остановке, что и я. Вечер, с работы уже поразъезжались все, людей немного.
А я, от тоски, от желания, знаете, выскочить из шкуры, поделиться с какой-то, неизвестной еще душой всем этим - ароматом, воздухом, зеленью - присматриваюсь к людям. Как-то заискивающе даже: дружи со мной, посмотри на меня! Особенно к девушкам, разумеется.
И вот эти показались мне вначале одного возраста. Одна - строгая, красивая такая, интеллектуалка - без очков, но их очень не хватало ей... И вторая - высокая, ростом с меня, худышка, с черными-черными глазищами, большими, как черешни. Лицо дышит-меняется каждую секунду, щеки розовые... Видно, что - пьяная от воздуха, от всего. Жесты порывистые: будто хочет сорваться и полететь. И - несколько раз мы пересеклись взглядами. Я вообще - бессовестный человек в этом отношении: разглядываю людей, не стесняясь. А чего стесняться? Если спросят - отвечаю. Она не спрашивала, но поняла, видно, что я ее разглядываю. И в автобусе - нет-нет, да и проверит: смотрю я или нет?
А взгляд у нее открытый, без вот этой пелены - "не трогай меня!", как у многих. Открытый-открытый, и - сильный. Чувствуется, как ток. Выдержать его непросто: сразу распахивает все заслонки души, как не прикрывай их. Такому взгляду не соврешь.
Мы не говорили. Ехать далеко; едем - сижу, разглядываю их. А там покамест - оживленная беседа: первая девушка, у которой тень очков на глазах, все излагала что-то умное. Уверенно, обаятельно так, и красиво, без запинки. Он отвечал ей, - вроде бы спорили. А вторая, глазастая, молчала, но лицом, взглядом - участвовала в беседе, да так бурно, что казалось: ее только слышно и видно. Не уверен, понимала ли она то, о чем говорили, - но сопереживала, и хотела понять, и пребывала во всем этом - так, что даже ушки разгорелись. Я такого еще не видел.
Время от времени она порывалась что-то вставить - пылко, торопливо; голосок у нее неожиданно густой оказался, бархатный - и видно было, что густота его в новинку для нее, не привыкла она к ней. На нее не слишком обращали внимание, и она умолкала. Наконец, потеряв надежду, она принялась ласкаться к умной девушке. Оглянулась - есть ли кого стесняться, - зыркнула на меня, придержала взгляд на мгновение - дескать, если подсмотришь, сам виноват - и обвила ей шею, прижалась, целует, гладит ей волосы...
Я такой ласковости не видел никогда. Вернее, видел, но только у детей. У совсем крошек - когда еще нет нет барьера "свой-чужой". Нежно-нежно целует ее и там, и здесь, и взгляд дымкой такой подернулся, - а все же нет-нет, да и косится на меня. Я смотрю - и не думаю отворачиваться.
А те двое все дискутируют. Умная девушка, не меняя тона, бросила вдруг - "Лизка, не липни" - и та, покраснев, отодвинулась: губки надулись, глазенки потемнели. Через секунду - снова к ней: перебирает складки платья, трогает ногу, с забавным таким видом - как липучий котенок. Сколько же лет ей, думаю? Вначале думал - 20, может больше; длинная, как-никак, и голос спелый, женский, - но теперь вижу: дитенок дитенком.
- Лизка! Порвешь платье! Ну что ты за человек! Не видишь - мы разговариваем? Она как из джунглей, - это уже было сказано интеллигентному галстуку. Ровным таким голосом. Знаете, как - если чувство хоть какое-то в голосе, - не так обидно...
Вижу: Лиза моя вскочила, подхватилась - лезет к выходу. Глаза на мокром месте.
- Лизка! Да что ж это такое? Сядь на место...
Но автобус притормозил, двери раскрылись - остановка, - и дитенок пулей вылетает наружу. Ловлю смурные взгляды ее товарищей, и вдруг... В самую последнюю секунду - знаете, как разряд такой по телу - дергаюсь, подскакиваю сам и вылетаю из двери. Как снаряд.
Вовремя: уже закрывались, и меня слегка шарахнуло с двух сторон. Ничего, ерунда: главное - успел. Стою на асфальте; темно, фонари, автобус отходит прочь, - и вижу ее. Спиной ко мне, но вижу - плачет. Плечи дергаются...
Сердце билось, как сумасшедшее. Иду за ней и думаю: как же, ну как же заговорить? И вдруг - останавливается, поворачивается ко мне...
- Они меня за человека не считают. Как с кошкой дурной... Ну что я, что я, глупее их? Да? Глупее? - говорит она мне. Жалобно, доверчиво так говорит, будто всю жизнь знакомы. И плачет.
Видно, что плач - не от ситуации, а - изнутри: весна измучила, истомила, старые обиды всплыли, разбухли, как губка, заслонили собой все... Я говорю ей:
- Ну что вы? Ну чего? Ну чего ты? - ибо чувствую невозможность с ней на "вы", - Нет, вовсе не глупая. Совсем не глупая. У тебя умный вид. Очень взрослый. Серьезно. Я умею сразу определять. Ты... по-моему, ты и умная, и... Ну, знаешь, всегда ведь видно человека. Какой он. Вот ты - ты настоящая. И умная. Это сразу видно. У тебя лицо - знаешь какое?..
Я не знал, что говорить, и порол чушь. Лиза смотрела на меня своими глазищами - внимательно, серьезно. На ней везде были фиолетовые дрожащие тени, и глаза стали еще больше...
- Какое?
- Ну... Видно, что ты... что в тебе много чего есть. Много доброго, хорошего... Такого - настоящего. Ты... ты учишься где-то? - перевел я наконец тему. В висках кололо.
- Да... Я ее люблю очень. - Я понял, что речь идет о той девушке. - Она вам нравится?
- Не очень. То есть - она красивая, умная, видно, что умная. Но по-моему, она немножечко свинья...
- Нет! - это был выкрик. - Нет! Она самая лучшая! Она учится, и работает, и в комсомоле... Она - знаете, какая она? Она - настоящая! Я тоже хочу, и буду, когда вырасту... Она и на дзюдо...
- Ну понятно. Красавыца, комсомолка, спортсмэнка... Ну не надо, Лиза, не надо. Не надо!..
Лиза опять плакала. Я обнял ее, уже не чувствуя почему-то робости, - хоть секунду назад меня трясло. Голая рука ее была прохладной и бархатной... Дрогнула, но не отскочила, как я боялся, а наоборот - едва-едва прижалась ко мне, не слишком, но доверчиво.
- Давай посидим тут. А ну-ка, - я развернул ее к лавочке.
- Нет! Не хочу сидеть. Не могу. Давайте идти!
- Ну давайте. А куда?
- Все равно. Вперед. Прямо!
И мы пошли прямо.
Рассказчик вздохнул и замолчал. На лице его была улыбка, какой я никогда еще не видел у него: почти детская, но тонкая, грустная. Я молчал, не решаясь заговорить. Наконец не выдержал:
- А дальше?
- Дальше? - не сразу отозвался рассказчик. - Дальше - мы шли. По тротуару. Темно; мгла густая, как чернила, или как отвар травяной - знаете? - душистый, настоянный на цветах, на этом всем... растущем. И фонари. ...Я... я спрашиваю Лизку:
- Она сестра твоя?
- Да. У нас папы разные, а мама одна... Мммм! - Лиза замычала, как теленок. - Не буду, не буду!
Она зажмурилась.
- Что "не буду"?
- Не буду думать. Про Вику, про папу, про все это...
- Дома неблагополучно?
- Не хочу я домой! - Она даже остановилась. - Понимаете? Вы... вот у вас - дом, да? Жена, дети...
- Нет у меня никакой жены. И детей, как ни странно, тоже.
- Нет? И что, один живете?
- Да вот, представь себе.
- Ну вот... У вас никто волноваться не будет, что ночь, а вас дома нет... А я ведь - видели, как выпрыгнула? Дура, да?
- Видел. Нет, не дура.
- Правда?.. Ничего, пусть волнуются. Пусть! Вот всегда я думала: волнуются, и надо пораньше прийти, надо то, надо се... Пусть хоть милицию вызывают!
- И куда же ты пойдешь?
- Вот не знаю! Везде! Везде пойду! Вот! - Она выбежала вперед, распахнув руки.
- Везде? Совсем-совсем везде?
- Совсем-совсем!
- Я с тобой. Можно?
- Что, с такой вот?.. А вам спать надо! - Она и радовалась, и дразнилась.
- Спать? Никаких "спать"! Ты что, не видишь, какая ночь?
- Вижу! Вижу!!! И-и-и-и-и!.. - Лиза запищала, подбежала ко мне и схватила мне за обе руки. - А давай - давай побежим?
- Давай!
И мы побежали.
Меня, знаете, будто с размаху в какой-то безумный вихрь окунули; разом слетела вся шелуха, - вот все вот это... Мы бежали и визжали, как поросята. И она, и я. Да... видели бы меня коллеги по кафедре! (а кстати, - а и пусть! гордился бы!) Она тащила меня и кричала:
- Весна! Весна! Полундрррра!..
- Мы перебудим всех...
- И пусть! И пусть! В атаку-у-у! Но пасара-а-ан!
- Но пасара-а-ан!
- Ого-го-го-го!
- Огугагогаго-о-о!
- И-и-и-и!.. Нас... нас... заберут в психушку. Или в вытрезвитель! - Она, запыхавшись, ткнулась мне в плечо. - А... а ты... а вы...
- Никаких вы! За вы - по мягкому месту!
- Недо... не достанешь! - Она, задыхаясь от смеха, отпрыгнула от меня и покачнулась, хватаясь за воздух. - О-ох! А ты напивался пьяным? Когда нибудь?
Я подумал, как бы я ответил на такой вопрос, будь все иначе, - и отозвался:
- А то как же! Я вообще запойный.
- Нет! Правда?
- Почти. Полуправда-полубред, хочешь верь, а хочешь нет.
- Я как пьяная. Не пила никогда, но наверно, оно вот так вот... Уфф!
- Мы с тобой перепили весны.
- Да-а-а... Весна... Я просто плакать хочу. Я умираю от весны. Вы знаете, как это?..
- Знаю. Я тоже умираю.
- А я знаю. Я вижу. Вы... ты - мой весенний братец. Братик. Хочешь быть весенним братцем?
- Хочу. Мы - майские жуки.
- Почему жуки? Мотыльки.
- Ну, из меня мотылек...
- А ты - бражник. Есть такой, знаешь? Ночной, и толстый такой...
- Вот спасибо!..
- На здоровье! Ну, я худоба, как дрын, рядом со мной ты - целый шкаф. Шкафчик...
Знаете ли вы, что бывает так - когда человек выпрыгивает из собственной своей шкуры? И бегает голый, совсем, до мяса, и все его ранит, и все он впитывает, как живая губка? Я уже думал тогда о том, что рядом, вот совсем близко - мой дом. И о том, что Лизу надо бы отвести к ней. К ней. И о том, что нельзя и думать о том, что...
- Лиза!
- А?
- Тебе хорошо?
- Мне - мммммм! Хочу, чтоб всегда... Чтоб не кончалось. Ты... ты ведь не уйдешь?
- Нет. Буду с тобой по улицам бегать.
- Бегать? Ты - кто? Почему ты на меня смотрел?
- Я человек. Ты хорошая, и я на тебя смотрел.
- Я хорошая? Я глупая, лизучая, как кошка. Я обожаю Вику. Викусю свою. Знаешь, подкатывает иногда вот тут, до слез, и... Я и приревновала немного. Она со своим Павлом все... Ууух! Только я не сержусь уже совсем. Но домой не хочется. Нельзя - домой! Мамочки, как хорошо! Хорошо-о! А давай вот так!
И она вдруг скакнула в лужу, обляпалась вся - и визжит! Я хотел сказать ей: "ноги промочишь", но вместо того - взял и прыгнул сам. Завизжала громче - и давай прыгать-брызгать на меня; я не уступаю... В ногах хлюпает, холодно так - но не простудно, а весело: хочется визжать, дергать, терзать тело этим весенним холодом...
Мы выбрызгали друг на друга всю лужу. Сняла туфли, сказала: "отвернись, я чулки сниму". Я сказал "еще чего", она - "ну ладно, ведь я и вправду не стесняюсь"; сняла, задрав юбку - косилась на меня, куда я смотрю (над нами фонарь светил), - и давай вышагивать босиком. Горделиво так, счастливо... Залезла в грязь. Месит ножками босыми, смеется. Я скинул туфли, носки - и к ней. В жизни не ходил по грязи, хоть и мечтал с детства. Она липкая, ледяная - аж мурашки! - смешно так... Между пальцев червячки продавливаются, чавкают. Ходили с ней, взявшись за руки, танцевали - она напевала еще, что-то плавное, церемонное - "пам-па-ра-пам" - а потом вдруг наступила мне на ногу, и мы как начали топтаться-перемазывать друг другу ноги! Визжим, смеемся оба - она вцепилась в меня, чтоб не упасть, а ножками так и орудует! Вымазались по щиколотку: "какие носочки у нас", говорит. Вся грязь с лужи на ноги наши перекочевала...
И - мы вот как-то так остались стоять, держась друг за друга. Босиком стоим. Она вздрагивала еще от смеха - долго, и я тоже. Потом вдруг спросила:
- Это очень глупо, что я такая лизучая?
- А ты можешь... могла бы меня поцеловать? - Это сказал будто не я, а кто-то во мне.
И прежде чем договорил - подалась ко мне, прижалась к щеке... и я ощутил, знаете, такой влажный укол. В сердце.
Отпрянула.
- А еще?
Снова подалась ко мне, обвила шею - и торопливо, нервно стала покусывать меня губами, обцеловывать мне лицо, глаза, уши, покрывать их влажными следами, обволакивать холодной дрожью...
Что сказать? Я пропал. Я пропал и раньше, - в автобусе еще, наверно. Я улетал на седьмое небо, испарялся, растекался холодными капельками от этой детской, и безоглядной, и терпко-женской нежности. Лиза целовала меня, слегка подлизывая язычком, и шептала:
- Вот тебе, вот тебе. Буду целовать тебя, пока не струсила. Пока не померла со стыда, пока темно... вот тебе... Вот тебе, и вот... Сам напросился, - И лизала меня все более страстно, оплетая руками шею. Я взял Лизину голову - пушистую, холодную ее макушку, - стал отвечать на поцелуи, потом - нашел губы...
Когда мы оторвались друг от друга, я спросил:
- Впервые?..
- Да...
- И как? Жи... живая?
- Не-е-ет! Умира-а-аю! - и она снова бросилась на меня. - Где ты, где? - искала мои губы, нашла... Целовалась бурно, мокро, неуклюже, как щенок.
Сколько так было - не знаю. Стояли босые на холодной земле - не замечали... Потом как-то что-то промелькнуло - сникла, оторвалась, прячет голову у меня на груди. Я - целую ей макушку, зарываюсь в волосы; шепчу: Лиза, Лиза-подлиза, лизучая Лиза... Тебе пора домой, Лиза, говорю.
- Нет, - шепчет, уткнувшись в меня. - Я никогда не пойду домой. Никогда.
- Тогда - пойдем ко мне, говорю.
- К тебе?
- Да. Тут, рядом.
Поднимает голову, смотрит на меня:
- А... а ведь там... там будет ВСЕ?
- Да. Будет все, - отвечал я, холодея.
- Ыых! Я... я боюсь.
- Боишься - пойдем домой. К тебе.
- Нет!!! Я не боюсь. Ничего не боюсь. Пошли. - И она, ухватив меня за локоть, потащила вперед - будто знала, куда идти. - Ой! Колется...
- Пошли. - Я обнял ее за талию, и она прижалась ко мне. Мы не останавливались. Она только спрашивала временами:
- А... будет больно, да?
- Немножко. Потерпишь. Так надо.
- Я знаю... Ой. А что, надо... снять все?
- Да. Все-все надо будет снять.
- Что, совсем? СОВСЕМ? Я не смогу, наверно.
- Сможешь.
- Я очень стеснительная. А мы выключим свет, ладно?
- Ладно.
- Ммммммм!.. - Лиза мычала, как теленок, от ужаса и восторга. Было совсем темно, и мокрое ее платье было холодным. Да...
Рассказчик умолк.
- И... что было потом?... - спросил я его.
- А вы не догадываетесь? Потом - потом вон что было, - рассказчик показал рукой на дверь. - Сашку видели? Вся в маму. Вот что потом было...
- И... как дальше?
- Дальше? Дальше - стеснялась она страшно... До ступора. Мы, как пришли ко мне, вначале мыться отправились - ноги-то в грязи, как у свинок. Мы, кстати, оба стеснялись, - раньше такого со мной не было никогда. Хотелось, конечно, смертельно к ней в душ, но чувствовал - нельзя, рано.
Пока она мылась, я чаю вскипятил, пирожных раздобыл - скудный холостяцкий десерт. Выходит из ванной - волосы мокрые, вьюнками, вся влажная, розовая... халат я свой дал ей - закуталась в него, чтоб я, значит, ничего не подсмотрел, не дай Бог. И за чаем я целую ее, трогаю, а она - сжалась, глазки буравчиками, не реагирует - боится. Все думает, видно, об ЭТОМ.
Ну, я вижу, что так - и говорю: если не хочешь - не надо. Не надо ЭТОГО. Только - пусть будет так, как прежде. Когда в луже стояли. И еще ближе. Я чуть не плакал. А она: нет, пусть будет ЭТО. Я хочу. Так надо. И знаете, в голосе решимость такая - недетская. И боится притом страшно.
Ну что тут делать? Я повел ее в комнату, погасил все; темно было, жутковато... Распахнул полы, раскрыл теплое, бархатное - плечики, грудь, животик, и то, что под ним - распаренное, влажное, нежное-нежное такое, тепленькое. Сам едва дышу от всего этого, и говорю ей: давай, чтоб не так страшно тебе, сразу разденемся оба, и - под одеялко? Она: хорошо.
И вот тут... Легли. Я под низ, она - на меня. И сразу тело к телу, тепло это - растеклось, запульсировало, и она тоже чувствует это, хоть и дрожит пока. Лизонька, говорю. Лизочка, Лизунья моя родная, Лизеночек, - и целую ее. Знаете, как это - когда женское тело прильнуло, клетка к клетке, и грудки мягкие вминаются в тебя?..
И - она сама уже чувствует все это – близость, умиление... сама уже сходит с ума; и тут - как начала меня ласкать! Вдруг прорвало... Боже ж ты мой! Ручками обвивает, как может, обцеловывает везде-везде, жарко так, и подлизывает, и в ноздри язычком, и в уши, и лижет сверху-донизу, и на шею перешла, и на все тело, и пришептывает такие слова, от которых расточиться хочется, растечься в ней: и ненаглядный, и солнышко, и радость моя, и чудо, и мальчишечка, и лапочка... Какая невыносимо ласковая была! И тельцем трется, и женское шевелится уже в ней - хочется грудки помять об меня, и выгнуться, и пизденкой об ногу...
Я подыхал. Знаете, бывают такие моменты, после которых жить не хочется - кажется, что чище, лучше, выше не будет уже... Одеяло уползло куда-то вбок; извиваемся на кровати, катаемся, облизываем друг друга с ног до головы, ревем оба от смертной нежности... И - как-то незаметно я оказался на ней сверху. Сосу ей груди, она - кричит. Шепчет: я умираю, аааа... Груди у нее большие, спелые-спелые, тугие, и вся она – налитая, в соку, я удивился даже, - полудетский фасон платья скрывал ее тело, и она сама, видно, не привыкла к нему, стеснялась, - детская душа ее не понимала, зачем налилась грудь, зачем плечики, зачем бархат в голосе...
Соски набухли - визжит! О стеснении, о чем угодно и думать забыла, вся - здесь, вся растворилась в моменте, в ощущениях своих, и я тоже. От желания я подыхал, думал - не дотерплю, оскандалюсь.
И... как-то ОНО само собой получилось. Вот не поверите. Просто в какой-то момент наши ласки переросли в ЭТО. Просто я заметил вдруг, что вплываю в нее, и насаживаю ее бедра на себя, а она сдавленно воет подо мной, но ласк не прерывает - кусается, извивается, языком мажет меня... и ноет - то ли больно, то ли хорошо ей. И, знаете, - как начал я ее с двух сторон!.. И хуем, и ртом… и руками вминаю ее попку в себя - чтоб глубже проебать девчоночку. Ем ее губами и шепчу ей: Лиза, я уже в тебе. Глубоко в тебе. Лизенок, ты видишь? А? Мы уже делаем ЭТО, Лиза, девочка. Ты уже другая, Лиза-подлиза, Лизавета моя; на дворе весна, Лиза! Вот тебе, и вот, и вот, вот, вот, вот! Наяриваю ей, как бешеный, - а она подмахивает, сипит от ужаса или от чего там, и ноготками впилась в меня…
И вдруг - как выгнет ее! Кричит, захлебывается - и мне хуй выламывает, и хрипит, и вдавливается до упора... Я вжал ее в себя, чтоб достать до конца - и взрываюсь там, поливаю потроха ее... Чума! Мы и не различали, где чье тело. Мы были бешеным клубком, и клубок этот - извивался, лизался, истекал слюной, соками, кончей, растекался и умирал. И когда все кончилось, мы долго еще прыгали по инерции; хуище мой отвердел и никак не желал давать отбой, хоть и выплюнул уже все, что было...
Уже потом, через пару дней, я снял простыню, вырезал кровавое пятно из нее - "это память будет, говорю, о тех временах, когда Лиза была девочкой, стеснительной, нецелованной девочкой". А после нашего первого раза - включил свет, специально, чтобы застеснять, застыдить Лизу, чтоб она осознала, кто она и что с ней. Лежит голая на кровати, жмется, стонет; пизда в крови, и ноги тоже, и все под ней. Смотри, говорю! И не сметь стесняться! И трогаю ей пизду, и ноги, и в попку пальцем залез. Это все теперь мое, наше с тобой, говорю. Теперь ты - вот такая! А зайчиком стеснительным была раньше - до нашей эры. Понятно? Теперь ты - женщина! Голая, оплодотворенная, взрослая, прекрасная женщина! И плачем оба.
Я пизду ее лизать начал, слизываю кровь ее, как самый вкусный джем, и потом целую в ротик ее - пробуй, говорю, вкус твоей девственности. И снова - к пизде. Хочу, чтоб она обкончалась вот так - и от сладости в пизде, и от стыда, от того, что ее - вот так... Тут и выгнуло ее снова - почти мгновенно. А, кричит, аай, мамочки! - воет, будто от боли дохнет, и голые бедра ходуном ходят, как маховик. Вымазала пиздой все лицо мне - а я уже страшно в нее хочу, просто сил нет; мечется она - а я снова в нее лезу, и приговариваю: покажем кузькину мать девочке, покажем сладкой! Никакой пощады девочке - май на дворе... Заебал ее снова, обкончал внутри - умереть просто...
Четыре раза. Четыре раза той ночью - до самого утра. Разок заснули только; проснулся затемно - выебал ее снова, теплую, спящую. Залил изнутри ее до ушей. Говорил ей: Лиза, Лиза-подлиза, вот как оно бывает, Лиза. Смотри, Лиза: я в самом-самом стыдном твоем месте, Лиза, в самом страшном, ты стеснялась его, прятала его. Тебе хорошо, Лиза? И она мне: умираю! Хочу влезть в тебя и умереть. Хочу стать тобой. Родненький мой. Ебется - и шепчет такое. И я хочу, Лиза, говорил я - и еб ее, еб, пока в ушах не зазвенело...
К утру я раздел ее при свете, мял и лизал ее, чтоб не стеснялась, - а она стонала и шептала: ой как стыдно, мамочки... Тогда я отвел ее к зеркалу, поставил ее перед ним прямо на пол - на четвереньки, раком, - и стал ебать ее, и кричать: смотри! Смотри! Сунул хуй в нее - а там все мокро, чавкает даже. Она вначале жмурилась, но потом раскрыла глаза, конечно - и увидела, как я наяриваю ей, и как грудки ее ходуном ходят, и личико свое увидела, и глазки с поволокой, и ротик приоткрытый, и всю себя... Я еще грудки мну ей, дою ее, как буренку, и ебу - а она смотрит. Глазищи распахнула, мордочка красная...
Кончила через полминуты, я не успел дойти даже. Выла и терлась личиком об пол - даром, что пизда болела. Вот так вот. Понял, говорю, Лизенок мой, кто мы теперь такие? Понял мой сладкий? А она на полу лежит, голая, сытая, и говорит: я поняла, почему это голыми делают. Потому что голое тело, говорит, удобнее ласкать, и так чудесно... И когда ты со мной ЭТО делаешь - ты тоже ласкаешь меня. ТАМ. Я поняла, говорит...
Да... А потом - потом мне ведь надо было отвести ее домой. Задача, - а? А утро - знаете какое? Знаете эти майские утра? когда птицы с ума сходят, и хочется то ли жить, то ли умереть - черт его разберет! Да еще и после всего, что было с ней. И со мной. С нами. Потрясенная, пугливая была... Не ходи, говорит, со мной, я сама. Они съедят тебя. На здоровье, говорю я.
Иду с ней. Молчим. Десять утра. И тут ...вижу - загс. Вы понимаете? Ну, думаю, раз безумие - то пусть уж совсем. К черту рассудок!
- У тебя есть паспорт? - говорю.
- Есть. Вот тут, - тронула сумочку. - А зачем?
- А вот видишь, говорю, какое заведение? Я что с тобой сегодня ночью сделал? Значит - я, как честный человек, должен - что? - правильно: жениться на тебе. Так чего тянуть?
Ахнула, побледнела. А... а свадьба, говорит, а все это?..
- Потом, говорю. Все потом. Вот наша свадьба, - и показываю на каштаны, на буйный цвет, на молочный дождь сверху. - Вот и конфетти, говорю. А? - живое! Что, бумага разве лучше? А? Смотри: как всю тебя разукрасило - и вынимаю из волос у нее белые лепестки, шелковые, влажные. Она - смотрит своими глазищами. Плачет. Чего плачешь, говорю? Ткнулась мне в шею...
Так и пошли расписываться: в мокрых туфлях, забрызганные все, в белых лепестках... Вот так вот и родилась обыкновенная советская семья!
Минуту мы молчали. Потом кто-то спросил:
- Ну и ну! А что - в ее семье? Как вы вернулись, что говорили?
- Что говорили? А не все ли равно? История, конечно, милая: выпрыгнула из автобуса, пропала на всю ночь, перетряслись все, в милицию звонили; а наутро приходит - замужем. И с хахалем, с мужем, то бишь, под ручку. Мило? В самом буквальном смысле: выпрыгнула замуж. Ей, между прочим, тогда два дня только, как семнадцать исполнилось. Поторопилась бы прыгать из автобуса - и что тогда? Но ничего: прошел годик, и мы все нашли общий язык. Это все чепуха. С каждым годом наша советская семья становилась, как изволите видеть, все обыкновеннее, обыкновеннее... Вот недавно удрали на ночь в лес. Спать надо, а мы - в лес. Дочка понимает нас...

Рекомендуем посмотреть:

Я увидел её на пляже, где подрабатывал летом. Её тело было крепким, мускулистым, как у спортсменки ( может, она и была спортсменкой, так и забыл спросить). Кожа переливалась шёлковым загаром, отчего все округлости казались ещё более аппетитными. Я стоял смотрел на неё из окошка подсобного домика и, что называется, захлёбывался слюной. Она, как специально, начала намазывать кремом для загара свои тугие, как две дыни, уже и так шоколадные ягодицы.Она стояла чуть наклонившись, так что м...
“Господин для семейной пары, склонной к подчинению!»Я познакомился с ними в Инете.«Семейная пара из Москвы, склонная к подчинению, ищет властного, строгого господина. Можем встречаться на нашей территории. Желательно на материальной основе Наш телефон…»Я подумал, подумал… И позвонил.Был у меня (абсолютно случайно) гомосексуальный опыт. Встречался вот так же с семейной парой, и довелось выступить в активной роли. Ничего, интересно.Жене я, конечно же, ничего не ...
В этот вечер я была особенно красива. На мне были обтягивающие красные брючки и коротенький черный топик. Мне уже 30 лет, но выгляжу я на 25, а в темноте и на все 20. Мы пришли с моей подружкой в наш любимый бар, поесть шашлыков и выпить пива. Мужья у нас моряки, и очень часто, когда хочется потанцевать и расслабиться, приходится идти самим. Проблем никогда не было, мы девушки порядочные, мужьям не изменяем, но повеселиться любим.Как только мы вошли с Катькой в бар, я сразу заметила одну веселую...
Как же замучила меня эта давка! Вот, опять я попала в поезд в самый разгар паломничества народа на работу и даже вздохнуть нормально не могла. А всё почему? Потому что я решила выйти пораньше из дома и попала в самую струю. Точнее не в струю, а в бесконечный поток тел, который совсем задавил меня.Началось всё с того, что механик, который должен был установить моему Фиту новый глушитель, внезапно заболел и лёг в больницу. Поскольку глушитель этот особенный, а работы уже начались, приш...
Восьмое марта Яна не праздновала никак - не видела смысла. Родители в другом городе, молодого человека нет, а на работе - дежурные улыбки и уже надоевшие цветы. Астры. Почему именно астры?...Тем не менее, подружки - коллеги - уговорили её посидеть в кафе, поболтать за жизнь и принять на грудь по стопочке-другой. Посиделки вышли прекрасными, хотя Яна практически не пила, и в момент, когда подружек развезло окончательно, деликатно покинула дружную компанию. Ей не улыбалось идти пешком ...
- Простите, но... разве это входит в мои должностные обязанности? - немея от ужаса, пролепетала я, глядя на хозяина просторного кабинета.- В твои должностные обязанности, сучка, - сипло ответил смуглый бородатый толстяк, медленно поднимаясь из-за стола, - входит делать то, что Я тебе говорю!!!Услышав это, я едва уловимо попятилась назад, не сводя глаз с бородача, который начал неумолимо приближаться ко мне, прихрамывая на левую ногу и тяжело дыша. Парализованная его колючим взг...
Жарким июльским полднем юная княжна Ирина, изволив только что проснуться, нежилась в своих барских покоях в своих пышных и роскошных пуховых постелях. Дворовые девки, горничные, которые находились в личном прислуживании молодой госпоже, уже принялись за свою обыденную работу, к которой должны были всякий раз приступать сразу же по пробуждении своей юной барыни. Одна крепостная спешила к барыне с сосудом для того, чтобы барыня смогла справить нужду, практически не сходя с постели. Тут же её подмы...
Значит любишь поиграть с мужчиной перед тем как он тебе вставит? Опасно ведь. Так посмотреть как ты на меня, лукаво по блядски оценивающе прямо в глаза,потом вниз по фигуре и снова в глаза... улыбнуться, и виляя аппетитной попкой и стройными ножками под такой обтягивающей юбкой чуть выше колен, попытаться уйти? ну ты и сучка... да еще в моем вкусе... тебе ведь лет под тридцать,наверное...а по фигурке от силы дашь немногим за двадцать... и одежда, прическа, макияж все на месте, прилично, если б ...
Родители мои разводились, и отправили меня на два месяца в летний лагерь в Крым! Это даже был не лагерь, а скорей пансионат!!! В том смысле что особого режима и культурно-массовых мероприятий было немного, и в принципе почти весь день мы были предоставлены самому себе! Это наверно и послужило причиной событиям, которые произошли со мной! В группе у нас было одиннадцать мальчишек! Возрастом пятнадцать - шестнадцать лет. Лишь мне, да Олегу было по четырнадцать. Вероятно поэтому остальные глядели н...
Ася стояла, прислонившись к холодной стене подвала, по ее щекам текли горячие слезы. Было настолько темно, что создавалось впечатление, будто глаза закрыты. Девушка думала, что ее тут никто не найдет. Но впереди себя Дудуева услышала осторожные шаги. Стало страшно. Сердце бешено застучало. Казалось, его стук выдает Асю. Девушка задержала дыхание и напрягла глаза, дабы что-то увидеть. Бесполезно. Тьма кругом. Шаги приближались.«Еще чуть-чуть и я закричу», - пообещала себе девушка.И вд...
От автора: В расказе нет ничего из истории Греции, все вымысел, жрицы Астарты никогда так не поступали. Я использовала просто имена и название местности из греческих легенд.1Гесиона сидела не далеко от кедрового леса на берегу реки её отец ненадолго оставил девочку, быстро сходит к поселок к другу и вернется. В самом деле, что может случиться с 15-летней гречанкой в таком тихом месте как этот луг неподалеку Мессины. В свои 15 Гесиона была самой красивой девочкой в Гессене строй...
На следующий день я проснулась задолго до будильника. Стала вспоминать события вчерашнего дня. Мне очень понравилось, как меня трахали! Как последнюю сучку. От воспоминаний я возбудилась, и решила поласкать член моего Хозяина. Я, откинула одеяло, достала его достоинство и начала сосать, помогая себе руками. Вскоре он проснулся и кончил мне в ротик, я выпила его нектар и облизала его член. После чего прозвенел будильник. В этот день мы идем по магазинам, покупать мне нижнее белье. По приказу Госп...
Дюваль, возвращаясь с охоты, спешил. Он был очень встревожен.— Только бы, только бы всё было хорошо, и Анна оказалась в хижине, — думал он, хмуря лоб. — Никогда не прощу себе, что оставил её одну!Сегодня в лесу он обнаружил чужую — не свою! — ловушку для птиц. Это был явный след присутствия на их острове человека. Анна оказалась права — в тот день, когда они предавались страсти под струями водопада, за ними кто-то наблюдал. Ловушка была новая, сооружённая из свежесломленн...
Дело было летом. Как то раз проходя мимо музыкальной школы, которая находится в глухих тихих дворах, я увидел перед собой идущих кавказок, говоривших на своем языке. Я видел их со спины, и правая из них мне приглянулась. Она была в белой майке безрукавке, коротеньких обтягивающих шортах, и черных туфлях на каблуке. Сразу отмечу ее шикарные ноги, и попку. Черные длинные распущенные волосы, и неплохая, стройная фигура, роста 165-170 см, не куколка с модельной внешностью, а просто девушка которую х...
- Проходи, - ужин готов, - обычно говорила жена, когда он возвращался с работы - Конечно, дорогая, иду. Сейчас только помою руки... - обычно отвечал он И так всегда, изо дня в день. А затем...Утро. Голос жены "вставай". Душ, почищенные зубы, затем бритье. Завтрак, чтобы чем-то набить ноющий живот. А потом на улицу, быстро покидав вещи, которые пригодятся на работе. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница. Нет, ПЯТНИЦА. Потому что в этот день все оживало, выбивалось из гра...
Хочу поделиться одной пикантной историей своей жизни.было это в конец лета, стояла жуткая жара, и я поехал проводить остаток своего отпуска на дачу в деревне.в деревне у нас никто не живет, а приезжаем мы туда только по сезону, урожай вырастить да грибы ягоды пособирать.обычно моя теща с супругой брали отпуск с середины сентября а в этот год теща почемуто взяла его на месяц раньше обычного, который естественно совпал с половиной моего, с вечера мы собирались с...
Элегантная девушка выходит из модного ночного клуба, выходит одна, без партнёра. Смятённо, но довольно бодро шагает она на каблучках по тёмному асфальту. В кармашке брюк лежит телефон, по которому только что состоялась неприятная беседа с матерью. Та велела немедленно возвращаться. Ведь завтра в школу. В городе ночь, транспорта нет, да он и не поможет - дома надо быть немедленно, мать может сильно разозлиться и перестать отпускать Алёну гулять. Интеллигентные родители не в курсе, что их до...
Я развелся со своей Аллой в 32 года. Нашей маленькой Алине было 10. Доченьку, естественно, я отвоевал. И с тех самых пор могу по пальцам на руке посчитать и назвать женщин, с которыми спал – это была пара проституток в период с весны до зимы по одному разу с каждой, одна девушка по пьяни у друга, другая женщина в поезде. И всё вроде бы. Зато я не отвлекался от работы и от главного смысла своей жизни – моей милой доченьки Алины. Я вкладывал в неё всего себя, я учил ее всему, что сам знаю, позволя...
С Тамаркой мы столкнулись совершенно случайно: она выходила из метро, а я покупал кофе в киоске. Выглядела она неплохо, а так как общая тема для общения у нас была - все таки бывшие коллеги - то через 40 минут я уже сидел у нее на кухне и пил чай. Квартирка была маленькая и было сразу видно, но мужских рук тут не хватает, а вот женских целых четыре - это было заметно по количеству обуви, по молодежной одежде на вешалке.Оказалось, что у Тамары дочь. Дочери не было дома и наше общение очень ...
Этот случай произошел со мной, когда мне было 18, я только поступила на первый курс университета. К тому моменту у меня был достаточно обширный сексуальный опыт: с 16 лет, когда я лишилась девственности со своей первой любовью, я перепробовала многое, но попка моя оставалась закрытой территорией для всех моих воздыхателей. Я и не думала пускать туда никого, инстинктивно побаиваясь анального секса. Киска моя наоборот жаждала приключений и новых ощущений.…В тот день занятий в университете бы...